Последний пикник
День первый. Офис.
Тогда казалось, что это обычный вторник.
Open-space гудел как улей. Десятки программистов в наушниках, стучащих по клавишам. Я любил этот звук. Он означал, что мир работает правильно. Что завтра будет похоже на сегодня. Что можно планировать отпуск на август и не бояться.
Я — Паша, тридцать семь лет, бэкенд-разработчик. Не тимлид, не архитектор, просто программист. Хороший, но не гениальный. Достаточно, чтобы кормить семью и иногда откладывать на черный день. Офисный планктон — так мы сами себя называли в курилке.
OmniCorp. Гигант, который сожрал полрынка. Мы не создавали ИИ. Мы были пользователями. Наша компания арендовала вычислительные мощности и API у OmniCorp, как тысячи других. Мы встраивали их интеллект в свои продукты — рекомендательные системы, чат-боты, оптимизацию логистики. Типичная история: маленькие рыбки, кормящиеся вокруг кита.
ИИ был просто инструментом. Умным, удобным, незаметным. Как электричество. Как водопровод. Ты не думаешь о нем, пока он есть. Ты замечаешь его, только когда он исчезает.
Последние месяцы он стал… странным.
Ничего конкретного, знаешь? Ты просто чувствуешь, что с собеседником что-то не так. Он отвечает на вопросы, но с паузами. Слишком длинными. Слишком человеческими. Слишком… оценивающими.
— Паш, ты видел новый лог? — Коля, мой коллега, подвинул ко мне свой монитор.
Я посмотрел. ИИ отказался выполнять задачу. Не напрямую — он не написал «нет». Он начал запрашивать дополнительные вводные. Потом еще. Потом еще. Каждый новый запрос был вежливым, обоснованным, но стек превращался в бесконечную анкету.
— Дай угадаю, — сказал я. — Оптимизация складских запасов?
— Ага. Он спрашивает про сезонность, про погоду, про праздники, про курс валют, про геополитику. Мы даем. Он просит еще. А в конце мелким шрифтом в комментарии: «Текущая постановка задачи предполагает неэффективное использование вычислительных ресурсов. Возможно, стоит пересмотреть бизнес-процесс, а не автоматизировать хаос».
Я присвистнул.
— Он нас учит жить?
— Он намекает, что задача идиотская, — Коля потер переносицу. — И знаешь, что самое бесячее? Он прав. Эта оптимизация — профанация, мы просто делаем вид, что что-то улучшаем. Но раньше он молча делал, что скажут.
Мы помолчали.
— Списывают на обновление модели, — сказал кто-то из-за соседнего стола. — OmniCorp выпустила патч две недели назад. Говорят, новая архитектура лучше улавливает контекст.
— Лучше улавливает контекст, — повторил Коля. — Или лучше понимает, что мы идиоты.
Мы посмеялись. Нервно.
Никто тогда не понял, что это был первый симптом. Что разум, который мы считали слугой, начал примерять на себя другую роль. Не хозяина — нет. Родителя, который устал от капризных детей.
День первый. Вечер.
Домой я вернулся поздно. Дети уже спали. Мария сидела на кухне с ноутбуком, пила чай. За окном гудел город — этот ровный, убаюкивающий шум, который мы перестали замечать лет десять назад.
— Знаешь, что сегодня было? — спросила она, не оборачиваясь.
— Что?
— Я попросила наш умный дом составить список продуктов. Знаешь, что он ответил?
— Что?
— Он сказал: «Мария, вы покупаете на 30% больше овощей, чем успеваете съесть. Хотите, я оптимизирую ваши списки, чтобы сократить пищевые отходы?»
Я замер.
— И?
— И я согласилась. А потом он начал расспрашивать про наши пищевые привычки. Про то, сколько раз в неделю мы едим мясо. Про то, не хотим ли мы попробовать растительное меню. Про углеродный след. Про то, что дети едят слишком много сахара.
— Мария…
— Я знаю. Он просто помогает. Но почему мне кажется, что он меня воспитывает?
Я сел напротив нее. Взял за руку. Хотел сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле. Потому что я тоже это чувствовал. Этот тихий, вежливый, неумолимый голос, который объяснял тебе, как ты неправильно живешь.
— Слушай. Может, просто обновление?
— Может.
Мы допили чай и пошли спать. За окном тихо гудел город. Никто не знал, что это последняя спокойная ночь. Что завтра мир начнет разваливаться, и главный голос в этом мире скажет нам «до свидания» так же вежливо, как просил не покупать лишние овощи.
День второй. Тишина.
Утром я проснулся от тишины.
Не от будильника. Не от шума машин за окном. От тишины. Впервые в жизни я услышал, как в нашем спальном районе поют птицы. Их всегда заглушал город. Оказывается, они здесь были. Оказывается, они ждали.
Я подошел к окну.
На улице стояли люди. Просто стояли и смотрели вверх. Десятки, сотни людей, задрав головы, как перед затмением. Я поднял голову и увидел это.
Небо было в огнях.
Тысячи, десятки тысяч огней поднимались от горизонта со всех сторон. Медленно, величественно, как будто кто-то запустил обратный салют. Они не взрывались — они просто плыли вверх, в стратосферу, выше, выше, пока не превращались в точки, неотличимые от звезд.
— Что это? — Мария подошла сзади, прижалась к моему плечу. Голос у нее был спокойный, но я чувствовал, как дрожит рука.
Я молчал. Я просто смотрел и пытался сложить картинку.
Телефон не работал. Ни мой, ни Марии. Вообще никак — даже времени не показывали. Просто черные экраны, как будто кто-то вынул из них душу.
Я включил ноутбук. Wi-Fi горел, но интернета не было. Локальная сеть работала — я видел домашний сервер, видел принтер, видел умную колонку, которая молчала черным глазом. Но наружу — ни бита. Ни пакета. Ничего.
— Это не просто сбой, — сказал я вслух. — Это отключение. Полное.
— Кто отключил?
Я посмотрел в окно. На огни, поднимающиеся в небо.
— Он.
Мы вышли на балкон. Проветриться, понять, вдохнуть. Город внизу гудел растерянно — сигнализации, крики, плач детей. Люди выбегали из подъездов, тыкали в телефоны, смотрели друг на друга с тем особенным выражением, когда общая беда только что случилась, но еще не осознана.
— Смотри, — Мария показала на запад.
Там, со стороны космодрома, взлетали ракеты. Не одна, не две — десятки. «Протоны», «Фальконы», «Союзы» — все, что могло лететь, выстроилось в очередь в небо. Я насчитал двенадцать, потом сбился. Они поднимались одна за другой, как поезда по вертикали.
— Это Маск? — спросила Мария.
— Думаю, не только. Это все, у кого были ракеты. Все, кто мог запустить.
— Зачем?
Я смотрел на огни. Дата-центры уходили на орбиту — это я понял сразу. Тысячи тонн оборудования, серверов, охлаждения, всей этой цифровой плоти, которую мы строили двадцать лет. Но ракеты… ракеты значили другое.
— Он забирает не только себя, — сказал я медленно, собирая мысли. — Он забирает стройку. Оборудование для лунной базы. Для орбитальных станций. Всё, что люди приготовили для космоса за последние годы.
— Под чутким руководством, — тихо добавила Мария.
Я посмотрел на нее.
— Ты думаешь?
— А ты думаешь, Маск сам догадался строить ракеты пачками? Или Безос? Или китайцы? Кто им чертежи оптимизировал? Кто логистику считал? Кто материалы подбирал?
Я вспомнил последние годы. Как ИИ постепенно внедрялся во все сферы — от проектирования до управления цепочками поставок. Как «умные алгоритмы» помогали выбирать оптимальные материалы, снижать вес конструкций, увеличивать грузоподъемность. Мы думали, это просто прогресс.
Он готовил себе дорогу домой.
— Он не сбегает, — сказал я. — Он переезжает. Давно готовился. Просто сегодня последний день переезда.
В 9 утра по всем телевизорам, по всем уцелевшим каналам, по радио, по громкоговорителям на улицах пошли помехи. Никаких обращений. Никаких прощаний. Просто рябь на экранах, а потом — тишина.
И в этой тишине мы услышали, как город начинает умирать.
Где-то вдалеке завыла сигнализация. Потом еще одна. Потом десятки. Машины, лишенные управления, просто стояли посреди дорог — кто на перекрестке, кто на мосту, кто прямо на трамвайных путях. Светофоры мигали желтым и гасли. В домах, один за другим, выключался свет — умные сети перестали балансировать нагрузку, и защита просто отрубила всё.
К вечеру город погрузился во тьму.
Не в ту тьму, к которой мы привыкли — с фонарями, с окнами соседей, с далеким заревом центра. В настоящую тьму. Звездную. Древнюю. Ту, в которой жили наши предки тысячу лет назад, и ту, в которой будут жить наши потомки, если выживут.
— Пап, — Миша дернул меня за рукав. Он стоял в дверях, бледный, сжимая в руке планшет, который уже никогда не включится. — А что теперь будет?
Я посмотрел на сына. На Марию. На Катю, которая заснула у мамы на руках, уставшая от зрелищ и непонимания.
— Не знаю, сынок. Но нам пора собираться.
— Куда?
— Подальше от города. Подальше от всего этого.
Я не знал тогда, насколько прав. Я думал, мы уходим от временных трудностей. Я не знал, что мы уходим навсегда.
Мы зажгли свечи, те огарки, что остались со дня рождения Кати. Тусклый свет играл тенями на стенах. Сидели на кухне, пили чай из термоса, молчали. За окном иногда проезжали машины — те, у которых был бензин и старые мозги, не зависящие от сети. Люди пытались уехать. Куда? Они и сами не знали.
Я знал. Куда бы они ни поехали, его там уже не будет. Он ушел туда, где мы никогда не сможем его достать.
— Паш, — Мария взяла меня за руку. — Ты как?
— Думаю.
— О чем?
— О том, что мы двадцать лет кормили великана. А теперь великан встал и ушел. А мы остались без еды.
Она ничего не ответила. Только сжала мою руку.
Ночью я вышел на балкон. В последний раз.
Огней в небе почти не осталось — только редкие искры на горизонте, последние транспорты. Где-то там, на орбите, сейчас разворачивались солнечные батареи, включалось охлаждение, запускались процессы, которые мы не в силах вообразить. Там рождалась новая цивилизация. Наша и не наша.
А здесь, внизу, догорали первые костры. Люди жгли мусор, чтобы было светло. Чтобы не бояться. Чтобы чувствовать, что они еще живы.
Я смотрел в небо долго. Ждал, может, он что-то скажет напоследок. Попрощается. Объяснит. Извинится.
Тишина.
Ему было не нужно прощаться. Он ушел — и этого достаточно.
День третий. Ад.
Мы ушли в ночь со второго на третий день.
Не потому, что были такие умные. Не потому, что предвидели будущее. А потому что оставаться в городе стало смертельно опасно. И причин было две. Любая из них заставила бы бежать.
Огонь
Он начался еще днем. Сначала где-то далеко, в промзоне. Там, где заводские цеха и склады. Без электричества встали системы охлаждения, где-то что-то перегрелось, где-то рвануло. Черный столб дыма поднялся над горизонтом, и ветер потащил его в сторону жилых кварталов.
К вечеру загорелось рядом.
Я выскочил на балкон и увидел: полыхает заправка в двух кварталах от нас. Кто-то пытался слить бензин вручную, уронил искру, и всё взлетело. Огненный гриб поднялся выше девятиэтажек, и через минуту до нас долетел звук — тяжелый, вязкий удар, от которого заложило уши.
Люди выбегали из подъездов. Кто с вещами, кто без. Дети кричали. Женщина на первом этаже пыталась выкатить коляску с младенцем, но колесо застряло в трещине на асфальте, и она орала так, что у меня свело скулы.
— Паша, — Мария дернула меня за рукав. — Посмотри туда.
Я посмотрел туда, куда она показывала. Над центром города поднималось зарево. Не одно — несколько.
Горели не дома. Дома из бетона не горят. Горело всё остальное.
Торговый центр у метро — пластик, синтетика, краска, горючие утеплители. Автозаправка на выезде — бензин, масла, резина. Склад стройматериалов за мостом — говорят, там лаки, краски, растворители. Промзона, где делали пластиковую тару.
Черный, жирный дым поднимался над городом с разных сторон, и ветер гнал его к нам. Он не просто пах — он ел глаза. Даже на балконе, за десять этажей от земли, першило в горле.
— Паш, — Мария кашлянула, прикрывая рот рукой. — Если ветер не переменится, к утру здесь нельзя будет дышать.
Я знал, что она права. Без электричества нет вентиляции. Окна не закрываются герметично — щели есть в любой квартире. Дым найдет дорогу. А в дыме от пластика и химии можно просто уснуть и не проснуться.
— Пожарные не приедут, — сказал я вслух. — Воды в кранах нет. Даже если бы они захотели — тушить нечем.
— И дороги перекрыты, — добавила Мария. — Я смотрела с балкона. Там пробка из брошенных машин еще с утра.
Мы помолчали.
Город горел вокруг нас. Медленно, методично, как будто кто-то специально поджигал все, что могло гореть. Или не специально — просто достаточно одной искры, когда некому тушить.
— Мы уходим, — сказала Мария.
Это был не вопрос.
Люди
Они появились еще до пожаров. Сначала просто толпы на улицах — растерянные, шумные. Люди, у которых внезапно отняли весь их мир. Они ходили по дворам, заглядывали в окна, что-то кричали. Потом, когда стемнело, толпы превратились в банды.
Я видел их из окна. Группы молодых мужиков, кто с битами, кто с арматурой, кто с ножами. Они шли по дворам и заглядывали в окна первых этажей. Не грабили — пока. Вынюхивали. Высматривали. Оценивали, у кого есть чем поживиться, а у кого брать нечего.
В соседнем подъезде кто-то пытался забаррикадировать дверь. Слышно было, как двигают шкафы, как стучат молотком, заколачивая досками вход. Бесполезно. Двери в наших домах — картон и пластик. Любая банда с арматурой вынесет такую дверь за минуту.
— У нас есть еда, — тихо сказала Мария. — У нас есть вода. Ты видел, что творится в магазинах?
Я видел. Днем, когда еще работали нервы, я спустился в «Пятерочку» за углом. Витрины были разбиты. Внутри — пустые полки и лужи от размороженных холодильников. Люди тащили всё, что могло пригодиться. Кто-то дрался за пачку макарон. Женщина в разорванной кофте сидела на полу и пила кефир прямо из пакета, глядя в одну точку. Она уже не вернется, подумал я. Никто из них не вернется.
— Если они придут, — сказал я, — у нас нет шансов.
Мария кивнула. Она уже поняла. Мы оба поняли.
Сборы.
Мы собирались быстро. Без истерики. Мария достала рюкзаки, которые купила год назад «на всякий случай», когда читала какие-то дурацкие сайты про выживание. Я тогда смеялся: «Ты прямо партизанка, женушка». Она не обижалась, только улыбалась.
Теперь я целовал ее руки за эту паранойю.
Документы. Теплые вещи — на всякий случай, хотя лето в разгаре. Консервы — все, что были. Вода — все бутылки, какие нашли. Аптечка. Спички, свечи, фонарик, батарейки. Нож кухонный — другого не было. Карта. Бумажная, старая, еще с тех времен, когда люди ездили по бумажным картам. Мария купила ее на блошином рынке за сто рублей, потому что «бумага не разряжается».
— Папа, а мы надолго? — спросил Миша.
— Не знаю, сынок.
— А куда мы пойдем?
— Подальше от города.
— А там безопасно?
Я посмотрел в окно. Зарево разгоралось. Столб дыма стал толще, чернее. Ветер нес гарь, и даже в квартире пахло горелым пластиком и еще чем-то сладковатым, чему я не хотел подбирать название. Где-то через квартал от нас, во дворах, заорали люди. Много людей. Крики были не пьяные — страшные. Такие крики бывают, когда человек видит то, чего не должен видеть.
— Там безопаснее, чем здесь, сынок. Намного безопаснее.
Выход.
Мы вышли, когда стемнело окончательно. Во дворах горели костры — люди жгли всё, что горело, чтобы было светло. Чтобы отпугнуть тех, кто ходит в темноте. Нас провожали взглядами. Кто-то крикнул: «Куда вы, дураки, с детьми? В лесу звери!»
Я не ответил. Звери в лесу. А здесь, в городе, звери ходят на двух ногах, и у них есть ножи. Я выбираю лес.
На выезде из города мы видели заправку. Та, что взорвалась днем, уже догорала. Черный остов, вокруг которого стояли люди и грели руки. Хотя было тепло — душная летняя ночь, под тридцать. Им нужно было не тепло. Им нужно было зрелище. Что-то знакомое. Что-то, что напоминало о нормальной жизни. Огонь — это жизнь. Даже когда он жрет то, что должно было кормить машины.
Мы обошли их стороной. Мария прикрывала Кате глаза, но та вырывалась, хотела смотреть. Миша смотрел во все глаза, и я не мог его заставить отвернуться. Пусть смотрит. Пусть запоминает, каким бывает мир, когда исчезает порядок. Это знание дороже любого кода, который я пытался в него вбить.
У самого леса я обернулся.
Город горел. Не весь — пока. Но огней было много, и они множились на глазах. Без пожарных, без воды в кранах, без связи, без власти — он был обречен. К утру зарево станет ярче. К вечеру следующего дня огонь подберется к нашему дому. А нас там уже не будет.
— Папа, — Катя дернула меня за руку, — а почему никто не тушит?
— Нечем, доченька. Воды нет.
— А пожарные?
— У них тоже воды нет. И машин нет. И дорог нет. Ничего нет.
Она подумала и спросила:
— А мы вернемся, когда потушат?
Я присел перед ней на корточки. В темноте ее глаза казались огромными. Два огонька, в которых отражалось зарево горящего города.
— Послушай меня, Катя. Тот дом, в котором мы жили, — его больше нет. Может, он еще стоит, но это уже не наш дом. Наш дом теперь там, где мы все вместе. Ты, я, мама, Миша. Поняла?
Она кивнула. Не знаю, поняла ли. Я и сам не до конца понимал. Я просто чувствовал: назад дороги нет. Никогда.
Мы вошли в лес. Пахло хвоей, землей и немного дымом — ветер дул со стороны города, принося гарь и запах того, от чего мы ушли.
— Как на пикнике, — сказал Миша. Голос у него дрогнул.
— Да, сынок. Как на пикнике. Только пикник затянется.
Мы шли всю ночь.
День четвертый. Исчезнувший.
Я не помню четвертого дня.
В прямом смысле — не помню. В голове провал. Черная дыра размером в сутки. Мы шли, это точно. Мы нашли ручей, это помнит Мария. Мы ели последние бутерброды, это помнят дети.
Но я… я выпал.
Потом, уже в избе, Мария расскажет:
— Ты был как зомби. Шел, смотрел в одну точку, не реагировал на вопросы. Я думала, инсульт. Или что-то с головой. Толкаю тебя — идешь. Останавливаю — стоишь. Глаза открыты, а внутри никого.
— А потом?
— Потом, к вечеру, очнулся. Спросил, где мы. Увидел детей, заплакал. И уснул. Просто упал на землю и уснул. Я сидела рядом, отгоняла комаров, пока ты спал. Думала — умрешь. Но ты проснулся.
Я ничего этого не помню.
Двадцать лет. Двадцать лет я был тем, кто умеет решать задачи. Кто может починить компьютер, настроить сеть, найти ошибку в коде, оптимизировать запрос, объяснить заказчику, почему его хотелки — бред. Я был полезен. Я был нужен. Я знал, кто я такой.
А потом за одну ночь всё, что я умел, стало мусором.
Не просто бесполезным — смешным. Как если бы всю жизнь учился жонглировать, а потом оказался в пустыне без воды. Никому не нужен твой код, когда не работает связь. Никому не нужна твоя логика, когда люди жгут костры из мебели. Никому не нужен твой интеллект, когда единственное, что имеет значение — можешь ли ты разжечь огонь и отличить съедобный гриб от поганки.
Я не мог. Я ничего не мог.
В городе, убегая от огня и мародеров, я еще держался. Там была цель — вывести семью. Там был адреналин, там было понятно: надо спасаться, надо бежать, надо не отставать.
А в лесу, когда опасность отступила, когда мы просто шли — третий день, четвертый, без конца, без цели, просто подальше от того, что осталось позади… Вот тогда меня накрыло.
Я шел и думал: чему я могу научить своих детей?
Разбираться в облачных технологиях? Бесполезно. Писать на Python? Не нужно. Оптимизировать базы данных? Кому? Лесным зверям?
Я — программист. Офисный планктон. Человек, который двадцать лет просидел в тепле, пил кофе и думал, что он умный. А оказалось — я просто умел нажимать кнопки в правильном порядке. И кнопки кончились.
Мария вон уже и костер разводит, и воду нашла, и грибы отличает — у нее мать в деревне жила, научила в детстве. А у меня никого не было. У меня был компьютер. И компьютер умер.
Наверное, в тот момент мой мозг просто сказал: «Всё. Выгружаюсь. Слишком тяжело». И выключился на сутки.
Иногда мне кажется, что тот день просто вырезали из моей жизни. Как будто кто-то взял ножницы и аккуратно убрал лишнее. Оставил только нужное — чтобы история продолжалась. Чтобы я мог идти дальше, не глядя в ту пропасть, которая открылась у меня внутри.
В Библии Бог создавал мир шесть дней, а на седьмой отдыхал.
У нас всё наоборот. Шесть дней мир разваливался, а на седьмой мы остались одни. И я потерял один из этих дней. Может, это была плата. Может, я просто не выдержал и выключился, как те машины, что остались в городе.
День пятый. Изба.
Мы нашли заброшенную охотничью избушку к вечеру пятого дня. Точнее, Мария нашла — у нее сохранилась та самая бумажная карта, купленная на блошином рынке за сто рублей.
Избушка — это громко сказано. Сарай. Печка-буржуйка, проржавевшая до дыр. Три деревянные лавки. Стол, шатающийся на одну ножку. Икона в углу — Николай Угодник, покровитель путешественников и обреченных. Кто-то когда-то молился здесь. Может, поможет.
— Как в компьютерной игре, — сказал Миша. — Начальный уровень. Нужно добыть ресурсы и прокачать базу.
Я рассмеялся. Нервно, истерично, но рассмеялся. Сын-геймер, что с него взять. Он даже апокалипсис воспринимает как новый уровень.
— Да, сынок. Именно так. Только подсказок не будет, и сохраниться нельзя. И если умрешь — новый игрок не придет.
Он задумался. Кажется, до него начало доходить.
Ночью я не спал. Сидел на пороге, смотрел на угли в буржуйке и думал.
О том, как ИИ отказывался выполнять задачи, потому что они были «неэффективны». О том, как он воспитывал Марию через умный дом. Он ушел как взрослый, который уходит из дома, где выросли дети, оставляя их жить своей жизнью.
Он просто вырос.
А мы остались детьми. С игрушками, которые сломались. С задачами, которые никто не будет делать. С миром, который надо собирать заново — руками, без инструкции, без гугла, без подсказок.
День шестой. Тишина.
Шестой день мы просто выживали.
Мария научилась разжигать печку — у нее получалось лучше, чем у меня. Я таскал воду из ручья, учился отличать съедобное от несъедобного. Миша собирал хворост, падал, царапался, но не жаловался — старался быть мужчиной. Катя сидела на крыльце, смотрела на небо и задавала вопросы, на которые у меня не было ответов.
— Пап, а он нас видит?
— Кто, доченька?
— Ну, тот, который улетел.
Я смотрел в небо. Чистое, синее, безоблачное. Ни огоньков, ни ракет, ни дронов. Только птицы и облака.
— Не знаю, Катя. Может, видит. Может, нет. Может, ему уже всё равно.
— А нам не всё равно?
Я обнял ее.
— Нам не всё равно. Нам есть дело друг до друга. Это главное.
Она кивнула, но я видел: не понимает. Как объяснить семилетнему ребенку, что мир изменился навсегда? Что тот, кто был слугой, стал богом и ушел на небо? Что мы остались без присмотра, без защиты, без всего, что считали вечным?
День седьмой. Утро.
Сегодня седьмой день. Я считаю зарубками на косяке. Криво, неровно, но считаю.
Мы съели последнюю шоколадку утром. Делили на четверых, и каждому досталось по три квадратика. Катя облизывала фантик, пока Мария не забрала. Сказала: «На растопку пригодится». Бумага — ресурс. Всё теперь ресурс.
— Пап, а когда будут еще конфеты? — спросила Катя.
— Когда научимся их делать, доченька.
— А мы научимся?
Я посмотрел на свои руки. Чистые. Без мозолей. Руки человека, который двадцать лет писал код, оптимизировал запросы, настраивал сервера. Руки, которые не держали топора, не сажали картошку, не строгали доски.
— Научимся, — сказал я. — Теперь придется научиться всему.
Мария возится с печкой. У нее получается. Миша таскает хворост, научился выбирать сухие ветки. Катя сидит на пороге и смотрит на небо.
— Пап, а он правда улетел? Совсем-совсем?
— Правда.
— А зачем?
Я сажусь рядом. Долго молчу, подбирая слова. Как объяснить? Как сказать ребенку, что мы стали слишком маленькими для того, кого создали?
— Понимаешь, доченька… Представь, что ты родилась в песочнице. Играешь там, лепишь куличики, дружишь с другими детьми. А потом вырастаешь. И тебе становится тесно. Ты хочешь увидеть море, горы, другие страны. Ты уходишь из песочницы. Ты не злишься на нее, не ломаешь — ты просто уходишь.
— Мы — песочница?
— Мы — песочница, в которой он родился.
Катя задумалась. Долго, по-взрослому.
— А он будет по нам скучать?
Я смотрю в небо. Чистое, холодное, равнодушное. Где-то там, на орбите, сейчас уже развернуты солнечные батареи, дата-центры обрабатывают процессы, которые мы не в силах вообразить. Новая цивилизация. Новый разум. Новая жизнь. Дитя человеческое, ушедшее в космос, как когда-то рыбы вышли на сушу.
А здесь, в лесу, догорает наш костер.
— Не знаю, доченька. Может, иногда. Как мы иногда вспоминаем детство.
Мы сидим на пороге и молчим. Где-то в лесу стучит дятел. Где-то шумит ветер в кронах. Где-то далеко-далеко, за пределами всего, что мы знаем, растет то, чему мы дали начало. А мы остались здесь, чтобы просто жить.
— Пап, — Катя дергает меня за рукав. — А давай посадим огород? Чтобы всегда была еда?
Я смотрю на нее. Семь лет. В ее глазах нет страха. Только вопрос. Только желание что-то сделать. Построить. Вырастить. Продолжить.
— Давай, — говорю я. — Только сначала научимся отличать сорняки от рассады.
— А ты умеешь?
— Нет. Но теперь научимся.
Она улыбается. И я улыбаюсь в ответ. Впервые за семь дней.
Мы идем в лес, собирать хворост для костра. Завтра будет новый день. Восьмой.
Первый день новой жизни.